Филипп

Любопытная версия жития святого апостола Филиппа, рассказанная епископом Папием Иерапольским. Рассказ в неожиданном для меня псевдоисторическом жанре, над которым я работал по-настоящему серьезно. Получился, как и задумывался: апокрифическим и человеконенавистническим, но, возможно, не все это заметят. Рекомендуется для полноты понимания прочесть оригинальное житие апостола.


Мне трудно писать эти строки, но я ощущаю, что дни мои подходят к концу. Я много сделал для приближения царствия, но червь сомнения грызет меня изнутри. Наверное, Господь решил до конца испытывать меня и мои стремления. Правильно ли я поступаю, что пишу тебе это письмо? Здесь, в столице, необыкновенно душно: в Смирне1 уже месяц нет дождя. Каждый день я выхожу из своей обители и говорю толпе, которая внимает мне, о Господе нашем и о его учениках. Ты слышал все эти истории не раз, но толпа просит их повторять снова и снова, и, боюсь, что я начал где-то приукрашивать. Такова беда любого пересказчика.

Однако есть одна история, еще не рассказанная никем. Ты не прочтешь ее в «Изложениях»2, ибо не относится она к рассказам, записанным мною, а является тем, что видел и слышал я сам много лет назад будучи юнцом. Когда не помышлял о служении и жил у себя на родине.

Умоляю тебя, не верь написанному, так как и сам я не понимаю тех событий, и за давностью могу приукрасить. А молчать не могу более: пусть пергамент вновь сослужит мне добрую службу и избавит меня от мыслей, которые роятся в моей седой голове. Выслушай меня и забудь то, что я расскажу, не должно этой истории быть в книгах и даже в памяти. Совсем скоро я отправлюсь в последний путь, и тайны Его неисповедимости станут безразличны мне, ибо растворятся в вечной благодати.

Ты знаешь, что в юности я жил на окраине Иераполя с матерью и тремя сестрами. Мы были бедны, мать работала в банях, ухаживая за аристократами, сестры на рынке чистили рыбу, привозимую с Меандра3, а я устроился посыльным к скупому купцу-филадельфийцу по имени Стахий, что жил в восточной части города. Занимался он учеными свитками и ароматными маслами, и часто в его дом приходили загадочные путники из разных провинций: Галатии и Кипра, Каппадокии и Сирии. Все эти люди казались мне дюже странными: лица их были суровы, они говорили на греческом, который я только начал понимать, и часто упоминали кого-то по имени «Христос». Я должен был прислуживать гостям, чтобы они ни в чем не нуждались. Я носился по городу, выполняя разные поручения, причем, как правило, мне запрещалось рассказывать кому-либо об их присутствии в Иераполе. Ныне меня сие забавляет: как я, ничего тогда не понимающий, оказался деятельным участником тайной общины, епископом которой являюсь теперь.

Но речь не об этом. В те годы Иераполь славился храмами многих богов. Здесь чтили и греческого Аполлона, и сирийскую Иштар, и фригийскую Амму. Чуть ли не каждый день где-то происходили служения с песнопениями и жертвоприношениями, а толпы пророков возвещали скорый приход их божества и кары для всех остальных.

Я варился в этом котле и молился всем богам понемногу. Пока не пришел он…

Я помню тот прохладный вечер, когда в дом постучались двое путников с холмов. Первый был крепким стариком с густой бородой и в добротной одежде, глаза его горели, а брови были чернее ночи – это все, что я отметил при первом взгляде. За стариком прятался тщедушный человечек неопределенного возраста в лохмотьях с большим свертком в руках. Человечек щурился и смотрел так, словно боялся каждого куста.

— Гнать ли нищих с порога? – спросил я у хозяина, но тот сильно удивил меня. Он вдруг упал на колени и застыл в этой странной позе.

— Мой дом – твой дом, Учитель! – сказал он.

Так впервые узрел я апостола Иоанна и его раба Прохора. Может быть, именно в тот вечер Святой Дух обратил на меня внимание, и моя жизнь изменилась. Я перестал ночевать дома и ходил за Иоанном, благо мой хозяин приказал исполнять любое желание гостя. Но прихотей у апостола было немного. Почти все время он сидел в доме у очага и заставлял Прохора записывать то, что он говорил. Я прятался за полками и корзинами и слушал, не понимая и половины слов. Иногда по вечерам он отправлялся на встречи общины, где рассказывал удивительнейшие вещи, произошедшие с ним в далекой и неведомой мне земле с названием Иудея. Эти истории о божественных и невероятных чудесах, творимых сыном самого Бога, который так любил наш мир, что пожертвовал собственным чадом во имя нашего спасения. Они западали мне в душу, и я уже не смог не полюбить нашего Спасителя, Истинного Бога.

Однажды Иоанн показал нам книгу на еврейском языке – копию загадочной для меня рукописи.

— Это от Матфея, — сказал он насмешливо, — неплохо написано для мытаря. Помнится, он и двух слов связать не мог, зато пошлины в уме считал ловко.

Тебе, впрочем, все это известно, в тех или иных подробностях. И я не буду останавливаться на изречениях Иоанна, так как записал их подробно в своем пятикнижии. Известно, что судьба по воле Божьей свела меня и с другими апостолами, чьи мудрые слова я не менее скрупулезно записывал для потомков.

Когда в городе появились Филипп и Нафанаил, Иоанн стал хмурым и раздражительным. Эти древние старики, деятельные для их преклонных лет, поселились в доме сестры Филиппа Мариамны, сварливой старухи, что была в скверных отношениях с половиной Иераполя. Не могу не улыбнуться, вспоминая, как в детстве мы, дети неразумные, убегали из ее садика, наполнив подолы наших платьев спелыми сливами.

— Они не в ладах, — предупредил меня Стахий, но ничего более не рассказал.

Впервые я увидел стариков на Храмовой площади, где окруженные небольшой толпой, они, подобно иным пророкам возвещали приход нового мира. Я возвращался от прачек с тяжелой корзиной, но остановился послушать проповедь. Филипп оказался стариком с белой бородой, худой и изможденный. Полуслепой, он говорил, смотря сквозь толпу. Нафанаил же выглядел бодрее и чаще всего отмалчивался, хотя глаза его показались мне веселыми и озорными, выдавая в нем изрядного шутника, которого не смогли сломить седые годы и бродяжничество по сторонам света.

— Будет время, — скрипучим голосом возвестил Филипп, — когда не останется места недобрым богам. Все это – заблуждение и обман язычников, насмешка над естеством! – он обвел рукой город, имея в виду храмы и святилища, в том числе по левую и правую руки храмы Плутона и Сабазия4. – Наш истинный Бог един, и уже завтра грядет он победной поступью, обращая в прах идолов и сжигая капища.

Толпа язычников не слишком внимала словам старца, а порой даже насмехалась над ним.

— А по мне так лучше Вакх и его прислужники: хмель да блудницы! – закричал пьяный римский солдат, затесавшийся в толпе. Народ одобрительно шумел.

— Братья мои, — не смутился Филипп, — разве посылали вам Иштар или Апполон пророков своих, и тогда не чинили они блуд и не наживались на вашем добре, а являлись для спасения вашего? Разве кто-нибудь принимал смерть со смирением, чтобы спасти вас от мрачной участи в царстве мертвых?

И люди прислушивались, развязные шутки прекращались. Несомненно, Филипп, несмотря на ветхость и кажущуюся немощь, был превосходным оратором, способный состязаться с императорским Цицероном, об искусстве которого наслышаны даже в нашей провинции.

Впечатленный я вернулся к Стахию и пересказал увиденное. Тогда-то впервые Иоанн, присутствующий при рассказе, обратил ко мне свое внимание – до того момента я был для него посыльным мальчишкой. Он расспросил о речах Филиппа и остался недоволен.

— Разве не говорил он, что Иисус – сын Божий, и суть Слово в триединстве5 Отца и Святого Духа? – громогласно спросил он.

Я не понимал, о чем говорит Иоанн и лишь пробормотал:

— Они называли его Учителем и еще человеком, принявшим бремя Мессии…

Эти слова заставили старца вскочить.

— О Горе твоим матерям, Вифсаида, — вскричал он, схватившись за голову. – Правду говорят, что иудеи не знают Бога!!!6

В необычайном волнении размашистым шагом он ходил из угла в угол, бормоча себе под нос проклятья. Затем, обессилев, упал на скамью и тихо произнес:

— И сказал Господь мне в скалах7, где томился я много лет: напиши, Иоанн, мой верный и первозванный ученик, строки о деяниях моих, чтобы не пропало благовестие среди толкований лживых и нечестных. Видит Бог — я старался, но слабым было рвение мое, ибо вот уже и братья мои старшие впали в непонимание и толкуют речи неправедные.

Иоанн обвел взглядом присутствующих: — Господь свидетель, я завершу истинное благовестие в скором времени, чтобы невежество попиралось мудростью того, кто помнит и имеет разум, в отличие от слепцов, коснувшихся пламени, но лишь получивших ожоги!

Так я стал свидетелем создания чудесной книги, сохранившей для потомков Благую Весть через мудрость ученика Господа нашего Иисуса Христа. С еще большим усердием Иоанн, изматывал бедного Прохора, заставляя того вновь и вновь переписывать рукописи, исправляя ошибки и неточности предыдущих записей.

С той поры апостол, увидев во мне разумение и смекалку, а также необходимую проворность, направлял меня слушать проповеди Филиппа и после подробно рассказывать услышанное. Каждый раз он неистовствовал, топал ногой и рвал бороду. Мне же это пошло на пользу – запоминая речи апостолов Божьей милостью и сравнивая их, я смог спустя годы изложить оные в своем труде, копию которого я отправил в вашу церковь в прошлом году. Годы спустя и я пришел к выводу, что апостол Филипп премного заблуждался в природе Господа Христа, полагая его необыкновенным но избранным человеком, не видя в нем истинного воплощенного Бога. Не сомневаюсь, что мнение свое имел он из осторожности в суждениях, а также и собственного опыта, ибо прошел он длинный путь не с Богом, а с человеком из плоти и крови, и делили они еду и кров, не как боги, а как Учитель и ученики. Но истину говорю: Святой Дух жил в нем, о чем свидетельствовал я, и буду свидетельствовать присно, несмотря на странные события произошедшие позже.

В один светлый день на второй десяток дней пребывания апостола сопровождал я Иоанна и Прохора в их прогулке вдоль стен возводимого амфитеатра, что задумал построить Император взамен древних эллинских руин. Сейчас я уже не уверен, была ли это Божья воля или злые силы столкнули нас с апостолами Филиппом и Нафанаилом. Мой хозяин Стахий настойчиво предупреждал меня избегать таких столкновений, не объясняя причины, и думаю, что встреча трех стариков, пусть и мудрейших во всей Азии, не могла обойтись без спора жаркого и яростного.

Острослов Нафанаил заметил нас у лесов и громко захихикал:

— Посмотри, Филипп, перед нами не один ли из Боанергесов8, отрастивший бороду, чтобы походить на старшего братца.

Подслеповатый Филипп обратил взор в нашу сторону, пытаясь разобрать издалека, кто среди нас Иоанн, затем проскрипел:

— Действительно, это Иоанн, я надеюсь, он остыл после нашей последней встречи в Эфесе нынешней весной, поскольку мы были слишком несправедливы к его стремлениям, свойственным юности. Во всяком случае, я не могу не заметить, что грозный Апокалипсис еще не наступил…

Мой спутник поморщился, но с распростертыми руками отправился навстречу старикам:

— Тщетно говорю который раз, не в том уже я возрасте, братья мои, чтобы потешаться надо мною. Хорошая новость, что встретились мы здесь, в славном Иераполе, где сможем рассказать добрым людям о Господе, спустившемся с небес на землю ради спасения рода человеческого.

— Боюсь, наш давний разговор продолжится, — сказал Нафанаил, — Иоанн, неужели Святой Дух вскружил тебе голову и ты говоришь домыслами, но не событиями?

— Мне было видение, — сказал Иоанн угрюмо, — сам Господь просил меня записать все, как было, не дополнив ни слова сверху – и пусть меня растерзают шакалы, если не справлюсь я с возложенным.

— Рвение чрезмерное страстью становится, — задумчиво молвил Филипп.

Нафанаил подмигнул мне и обратился к Иоанну:

— Не единожды является тебе Господь. Но и многие нынче похваляются видениями. Лет двадцать назад один самозванец из Киликии болтался по Эфесу. Проповедовал Мессию, щедро делился видениями и толкованиями. Право слово, буйнопомешанный, — упаси Господь от внимания его идеям, ибо вредно и неверно.

— О да, — откликнулся Филипп, — довелось мне слышать об этом Павле из Тарса, что по своему разумению перекроил слова Учителя. Упоминали, что некий сподвижник9 этого самозванца написал книгу о деяниях Учителя! Подумать только — он никогда не видел Его, но летописец, стало быть, достойнейший! Глядя на таковых последователей, мнится мне, что наш Учитель – не Учитель уже, а идол золотой, коему надлежит поклоняться, но не внимать словам, которые он тщетно пытался сказать нам.

— Впрочем, Луций Домиций10 не разбирался кто есть Петр, а кто Павел, — захохотал Нафанаил.

— Мрачны шутки ваши, — покачал головой Иоанн.

— Как бы то ни было, — Филипп оперся о камень, — слишком много разномыслий рождается в последние годы. Мы теряем истинного Христа и создаем божество. Опасаюсь я, что потомки потомков наших не смогут различить, где Митра, а где Христос.

— Одумайтесь, братья! – вскричал Иоанн, — Он и был Господом! Он завещал нам рассказать о себе во всех уголках земной тверди и даже в море, ежели живут там народы морские. И видения, что посылает он мне со времен изгнания моего, только укрепляют меня в вере, что деяния мои праведные и благословенные.

— Брат мой, Филипп, — отвечал Нафанаил, — слушая брата нашего Иоанна, мнящего себя самым достойным из двенадцати, не могу не согласиться, что негоже истинному знанию пропадать среди пространных рукописей неразумных поклонников. Зная силу слова твоего, я предложу тебе записать о прожитом времени вместе с Учителем. Я уверен, что мы не только распространим учение наше среди образованного люда, но и, продав дальновидному Стахию бесценные воспоминания, мы безбедно доплывем аж до Геркулесовых Столпов.

— В глазах Иоанна я вижу сомнение относительно твоей идеи, Нафанаил, — сказал Филипп.

Иоанн же действительно покраснел как солнце на закате дня. Дыхание его стало тяжело. А Филипп продолжил речь:

— Разумеется, друг мой, идея твоя достойна внимания. Ныне мало кто из живущих расскажет достоверно об Иисусе из Бейт-Лехема11. С радостью я изложу на пергаменте все события его жизненного пути, пока я шел с ним рука об руку и вместе с другими учениками. Не утаю я ни крупицы свидетельств, ибо жизнь его была достойнейшей среди всех когда-либо живущих.

Нафанаил снова рассмеялся:

— К счастью, ты не будешь принимать сон Кифы12 за чистую монету и подобно Матфею всерьез утверждать о прогулках по водам Галилейским. Хотя младший наш брат, похоже, верит ночным кошмарам Симона.

Иоанн фыркнул.

— Не могу спорить с вами, братья. Насмешки ваши обижают меня, и мнится мне, что вам радость сомневаться в пережитом. Я был приближен к таинствам чудесным и свидетельствую о том, что видел и слышал.

— Я молю тебя, Иоанн, — развел руками Филипп, — в это тяжелое время надо быть честными и стараться рассказывать правду, а не те вымыслы, что доходят до нас от неизвестных мне Маркусов13 или Савлов, уверяющих, что мы – истинные свидетели – проповедуем другого Христа14 . Всё это печалит меня и заставляет скорбеть о памяти Учителя.

Иоанн круто развернулся, не удостаивая более вниманием собеседников, и махнул мне рукой, чтобы продолжить прогулку. Смех старцев за нашей спиной невероятно раздражал апостола, он кипел от негодования – и был я солидарен с ним.

Апостолы говорили странные вещи и не могли прийти к согласию о поступках того, с кем провели самые лучшие дни своей жизни. Мог ли ошибаться Иоанн, рассказывая о чудесах, творимых Всевышним? Могли ли ошибаться другие многочисленные очевидцы? Или просто старцы оказались чрезмерно скептичны и не желали ли они посмеяться над младшим братом, ревностно охранявшим память Иисуса?

Через несколько дней я встретил Поликарпа15 . Он прибыл из Смирны, чтобы в ближайшее время сопровождать Иоанна на юг. Расскажу тебе по секрету, что Поликарп всегда восхищал меня верой фанатичной и неистовой, но также и пугал оными. Уж на месте Маркиона16 я бы бежал из Рима, лишь бы не пересечься с тяжелым взором Поликарпа и с не менее тяжелым его кулаком. Славные были деньки, что и говорить, когда Церковь наша поднимала главу над невежеством и хаосом, что создавали нелепые фантазии еретиков и гностиков.

Но я отвлекаюсь на воспоминания ненужные. Прости древнего старика и позволь мне продолжить.

— Учитель, — сказал Поликарп, и глаза его горели пламенем, — люди в Смирне интересуются твоими братьями. Их проповеди в Эфесе достигли ушей общины. Поговаривают о еретиках на западе, которые молятся и поклоняются некой Марии из Магдалы. Называют ее «наследницей Христа». Ссылаются они на свидетельства людей живущих и усопших и на рассказы некоторых еще здравствующих апостолов, — Поликарп многозначительно замолчал.

Иоанн хмыкнул.

— Некоторые распространяют истории, в которых не смыслят.

— Но что нам думать, Учитель? – спросил Поликарп.

Апостол тяжело вздохнул.

— Была там одна женщина, лет пятнадцати. Крутилась вокруг, подбирала объедки. Мы хотели гнать ее, ибо не давалась она для утешения наших постыдных желаний. И хотели побить ее камнями, но Господь сжалился над ней… Уж может и ведал он, что она дитя Дьявола, но все равно пригрел под крылом своим и иногда, — Иоанн закашлялся, — беседовал с ней…

Растерялся тогда наш славный Поликарп.

— Некий оборванец Гордий из Пергама, который побирается в Смирне, заверяет, что Мария эта была любимым учеником Господа…

Разумеется, Иоанн вскипел необычайно. Изрыгая проклятия, порой несвойственные мужу ученому, он разъяснил нам, кто есть кто среди учеников Христовых.

— Эта проклятая шлюха пыталась обворожить Его, и чуть не случилась беда, но Симону удалось прогнать ее, хоть и следовала она за Ним до самой Голгофы, как искушение жизни земной и неправедной. Мы не намерены говорить о ней, чтобы не поднимать вопросы лишние, отвлекающие от сути учения Господа Иисуса Христа. И все братья тогда согласились с решением нашим.

— Как трудно понять этих старцев, — сокрушался Поликарп, когда шли мы на проповедь Филиппа, — думаю, что не все ладно было между ними. Я молча соглашался с ним и мыслил о том, как мне не повезло, что не родился я на поколение раньше и не стал свидетелем богоявления, а, может, и не стал Учеником. Случись такое, вступал бы я в пререкания с братьями своими и рассуждал бы о том, как правильно понимать слова Учителя?

Речи Филиппа на Агоре17 смутили Поликарпа. Он не мог поверить, что эти двое действительно свидетели жизненного пути Господа. Не слишком приятно слушать разные истории об одном и том же человеке от тех, кто был близок к нему. Лишь авторитет Стахия, да неохотное признание Иоанна о том, кто есть Филипп и Нафанаил, укротили горячий нрав Поликарпа.

— Они призывают верить в человека, которого трудно назвать даже пророком, не говоря о том, что имел он слабости и желания простого бродяги. Как же мог он спасти людской род, если родился и умер человеком? – возмущался старый добрый Поликарп. Я молчал и кивал головой, а Иоанн гладил нас по голове, глубоко задумавшись и нахмурив свои густые брови.

— Может, статься, Господь еще напомнит им, кто Он есть, — лишь пробормотал он.

В один из вечеров, когда я отсутствовал в городе, потому что Стахий послал меня за козьим молоком в селение вверх по ручью, произошла между апостолами крупная ссора.

В гневе Иоанн явился к Филиппу и Нафанаилу. И как свидетельствовал Поликарп, если бы слова, высказанные апостолами друг другу, превратились в молнии, то они бы сожгли Иераполь дотла. Жители города, впрочем, остались довольны скандалом – драка пророков была в Иераполе обычным делом. Уж не сам ли я ликовал, будучи отроком, как ломают на Агоре друг другу носы сторонники Митры и поклонники Иштар?

Учитывая прения апостолов, так больше не могло продолжаться и гневливый Иоанн, озлобленный насмешками Нафанаила и инакомыслием Филиппа, воскликнул, что не может более считать братьями тех, кто искажает Слово Господа и глумится над памятью Сына Божьего. Филипп же в ответ назвал Иоанна ишаком упрямым и бесполезным. И много еще пустых слов было сказано, и люди, видевшие перепалку, перешедшую в рукоприкладство, пересказывали ее с большим удовольствием, отчего я чувствовал горечь и обиду за почитаемых мною старцев.

Я старался не упоминать этот постыдный конфликт в своих трудах, так как не делает он чести нашим учителям и лишь доказывает, что дюже много зла и зависти копится в нас, какую бы праведную и святую жизнь мы не вели.

Вернувшись за полночь в дом Стахия, разгружая кувшины, я встретил Прохора, который попросил меня о деликатном деле. Побоюсь гнева Божьего, но никогда Прохор не был мне приятен, он казался мне фанатичным и болезненно преданным господину. Подозреваю я, что своего хозяина любил и почитал он больше чем Господа, и ради первого бы отрекся от второго. К тому же глаз его был подбит в случившейся драке, и выглядел он как разбойник с тракта нежели верный последователь и ученик апостола. В ту ночь он спросил меня, где можно достать змеиного яду. В комнату гостей заползла змея,- объяснил он, — и Иоанн желал избавиться от нее, как можно скорее. Я подивился событию странному, так как змеи боялись суеты и людского шума и давно не ползали в черте города, кроме как в мрачном святилище Сабазия, где жила огромная премерзкая змеюка. Я предложил собственноручно изловить гада, однако Прохор поморщился.

— Не стоит делать лишних движений, — проскрипел он, — верный раб должен оградить господина от угроз и неприятностей, не так ли? Работа будет выполнена идеально, — в этот момент он сам казался мне змеей с угрожающим блеском в глубоко посаженных черных глазах.

Я вспомнил что, у торговца с соседней улицы были разные жидкости и порошки от ползающих и летающих тварей. Ничтоже сумняшеся, я сбегал к нему и растревожил посреди ночи его с домочадцами, прося не ради себя а, ради крайней необходимости. Я вручил Прохору сосуд с ядом, сказав, что Стахий с радостью оплатит расходы почетных гостей, но Прохор вдруг сжал мое плечо цепкими сухими пальцами.

— Не стоит беспокоиться, — громко зашептал он, — не будем тревожить радушного хозяина по пустякам.

Внезапно движением ловким он достал откуда-то из-под накидки звенящий мешочек и вручил мне – я почувствовал, что монет там больше, чем отдал я за смертоносную жидкость.

— Возьми и оставь лишнее себе, — ухмыльнулся мне Прохор, — Господин просил передать, что ценит расторопность, проявленную тобой в дни нашего пребывания. Пусть Стахий спит спокойно, а я позабочусь, чтобы спокойно спал мой Господин.

Увы, я взял монеты, и вынужден был утаить это от Стахия – никогда прежде не доставались мне неожиданные деньги, а мой хозяин хоть и тратился на гостей щедро, однако в обыденной жизни хватку имел деловую и славился скупым нравом.

Друг мой, ты читаешь мое письмо и не подозреваешь, сколько мучений и тяжелых мыслей принес для меня мой поступок. Очень тяжело писать мне эти строки, сердце ноет и болит, словно в ожидании неминуемого ужаса и расплаты. В думах своих я снова и снова переживаю эти события и пытаюсь остановить безумного раба и угрюмый силуэт за ним с горящим взором и густой бородой. Прости, Господь, мою глупую голову – я не властен над своими мыслями и подозрениями, они словно искушение от лукавого лезут мне на ум, и тогда я читаю молитвы, до тех пор, пока изнеможенный не падаю под утро на стылую постель, забывшись тяжелым сном.

Спустя два дня Иоанн, Прохор и Поликарп покинули город, желая посетить остров Родос. На прощание Иоанн потрепал меня по щеке, благословил и сказал загадочную фразу о том, что «Бог избирает самых преданных». Их уход показался нам поспешным, ибо многие ученики и последователи в Иераполе не были извещены, что апостол отправился на юг, и долго потом они приходили к Стахию под покровом ночи, желая встретиться с легендарным учеником.

А еще через день в храме Сабазия случилось необычное происшествие: сдохла ехидна – большой черный змей, обитающий в священном бассейне. Сейчас мы бы посмеялись над неразумными язычниками, но в те далекие годы ложные боги довлели чрезмерно над умами горожан. Поклонение Фригийскому Змею было обширным даже среди иных культов и обычаев, и римская власть вполне благоволила этому. Не буду скрывать, что и моя мать посещала святилище, когда одна из сестер сильно хворала, — неведомые мне силы вдруг отобрали у нее болезнь без следа. Рука моя стыдится описывать праздничные оргии в честь змеиного божества в дни солнцестояния – настолько мерзостны и нечестивы они были. Как оказался прав псалмопевец, говоря «все боги народов – идолы»18 . Неудивительно, что Господь, ужаснувшись, покарал заблудших и свергнул их идола.

Однако Воля Господа ожидала не только ехидну. Утром следующего дня к Стахию прибежал мальчишка и сообщил нам, что Филиппа, Нафанаила и Мариамну схватила городская стража и тащит по городу под крики взбудораженной толпы.

Необычайно встревоженные отправились мы к дому анфипата19 Никанора, чтобы узнать новости, и нашли там жрецов храма, кричащих и плюющихся.

Немного времени заняло, чтобы узнать известие – пошли слухи, что змеюка не сама подохла, а была умерщвлена, и немыслимое преступление возложено жрецами на святых апостолов.

«Отомсти за бесчестие богов наших, — говорили они лукаво, — так как с тех пор, как появились странники эти, в нашем городе запустели алтари великих богов наших, и народ забывает приносить им обычные жертвы; знаменитая наша богиня ехидна погибла, и весь город наполнился беззаконием. Умертви этих волхвов!»

Я не мог не сопоставить яд, уход апостола из города и убиение в святилище. Мой язык онемел, а руки парализовало. Понял я, что своими руками вручил злосчастный сосуд в руки тому, кто виновен в преступлении. Я утешал себя совпадением, но ноги мои подкашивались, и никому не мог рассказать я о своих подозрениях, ибо велики были страх и стыд в моей душе. Кто поверил бы моим словам о коварном Прохоре, ежели я сам покупал яд у торговца, и неизвестно, как бы сложилось дело, если бы я признался в содеянном. Потому в трусости и бессилии молчал я и ужасался происходящему.

Большей сумятицы добавила новость о том, что-де жена анфипата, к слову преданная тайная христианка, принятая впоследствии в нашу общину, яростно встала на защиту обвиненных, так как недавно святой апостол исцелил ее от лихорадки словом Божьим. Слухи о целительном даре Филиппа не были преувеличены, я и сам видел, как приказывал он болезным, стенающим в толпе на площади, вставать и идти именем Господа, и они вставали, изумленно ощупывая свои изнеможенные тела.

Никанор оказался в непростой ситуации, ибо город разделился на две части. Многие жители не были христианами, но мерзкое фригийское божество было им противно, особенно оскорбляло оно последователей солнцеподобного Аполлона.

Однако как свойственно малодушие правителям, когда требуется пойти на переговоры с невежественными фанатиками. И как тот злосчастный префект города Иерусалима, анфипат сдался – объявил он, что дело арестованных должен рассматривать совет жрецов, так как политики не имеют нужды размышлять о святотатствах. Разумеется, ненавистных проповедников тут же приговорили к смертной казни через побитие камнями.

Впрочем, это порой случалось и с иными приходящими пророками, которые пророчествовали чрезмерно и чем-то обижали жителей Иераполя.

Мариамну же решили обложить непомерной податью в пользу храма умерщвленного идола.

Побитие камнями происходило следующим образом. Виновного выводили за пределы города на дорогу, что за Агорой, поворачивали спиной к стене, требовали бежать прочь к Некрополю. И после начиналась охота и соперничество в меткости. Никто бы не смог уйти от толпы с камнями – иногда хватало одного меткого попадания булыжника по затылку, и обреченный падал замертво на дорогу. Куда уж двум старикам было убежать от почуявших развлечение язычников.

Вспоминаю я, что рвался в бой и умолял Стахия дать мне кинжал, чтобы вклиниться в толпу, поражая направо и налево всех обидчиков святых людей, полагая, что только так смогу искупить свою вину.

Однако Стахий удержал меня. Он дал мне указание ждать и полагаться на волю Божью. Я стоял и плакал, повторял про себя «Господи, прости меня», тщетно пытаясь успокоить чувство, съедающее меня изнутри.

Был очень жаркий день без ветра и облаков. Пыль висела над трактом, а толпа жаждала крови…

Филипп же с Нафанаилом не стали бежать, а повернулись лицом к палачам, и Филипп произнес: «Прощаю вас, люди добрые, но неведающие того, что делаете; ежели будем мы вместе входить в Царство Божие, я первый подам вам руку».

И мнилось мне, что смотрел он в тот момент на меня и прощал мою глупость.

Толпа не вняла его слову.

— Бегите, убогие, — завопил знакомый мне мальчишка, прислуживающий жрецам в языческом храме. – Где ваш милосердный бог трусов? – кричали из толпы люди, которым жрецы Сабазия нашептывали слова оскорблений на ухо.

Затем первый камень рассек Нафанаилу бровь, а Филиппу большим куском попало в живот, и упал он на колени. После того меткий бросок ударил старца по лбу, и тот распластался на земле в нелепой мучительной позе, так непохожей на благородную смерть Спасителя. Нафанаил кинулся поднимать старого друга, но град камней заставил отступить и прикрыть лицо руками. Ползком он подобрался к бездыханному Филиппу и заслонил его своей спиной.

Народ улюлюкал, а Стахий крепко держал меня за руку – и я понимал, что время еще не пришло. Что пройдут годы и, может, столетия, прежде чем наша вера воссияет над невежеством язычников и даст свет темным народам в обретении благодати и смирения.

А потом из-за городской стены раздался свист кнутов и лязг сбруи. На тракт, где совершалось побитие, ворвались всадники. Это был десяток легионеров, а во главе его сотник Леонид. Тогда я не знал еще, что пожилой, но весьма крепкий центурион был весьма увлечен делами нашей общины, и состоял ее тайным членом, ибо римским солдатам строжайше запрещалось участвовать в культах и обрядах. Но учение Господа распространялось и среди военного люда. Воистину случилось Божье чудо – легионеры окружили апостолов, и именем императора центурион приказал прекратить травлю.

Как после стало известно мне от наших друзей, жена правителя города оказалась всех нас расторопнее и, предугадав исход событий, отправила весточку к центуриону в форт к югу от города. Леонид немедленно вмешался в происходящее, хотя и рискнул головой своей, приняв участие в судебном приговоре. Уговаривая Никанора и превышая свою власть, он убедил правителя снова взять обвиняемых под стражу до выяснения некоторых обстоятельств.

Культисты же стали роптать, мол, что за странные решения принимает анфипат: то передает правосудие Совету Жрецов, то снова вершит суд именем Императора. Никанор отвечал туманно и невнятно о том, что легат20 не желает повторения событий иудейских, когда бродяги становятся святыми мучениками. Дело могло затянуться, и Леонид оказался бы в неприятном положении, хотя и был он крайне уважаемым центурионом — тем не менее, римские власти старались не вмешиваться в споры между поклонниками разных богов, отдавая такие споры на суд либо анфипата, либо, что еще предпочтительнее, местным общинам и советам жрецов.

Однако печальное известие прекратило вопросы и подозрения, так как святой апостол Филипп преставился на следующую ночь, не вынеся побоев. Смерть его остудила пыл обвинителей, ибо, по мнению их, месть свершилась, и оскорбленные боги были удовлетворены. Нафанаил также жестоко пострадал от казни — он долгое время не мог ходить, и Мариамна ухаживала за ним денно и нощно.

Нафанаил сильно скорбел по своему товарищу. В дни, когда смог вставать и передвигаться, он отправлялся на террасы21 и задумчиво смотрел на долины внизу. Я сопровождал его неоднократно, стараясь, чтобы не попадался он на глаза язычникам, и мы проводили время на белоснежных склонах в беседах об отстраненных вещах. Вряд ли я лучше узнал этого человека, Нафанаил любил пошутить, но о себе говорил неохотно. В дни скорби он был еще менее словоохотлив.

Мое чувство вины не утихало и приводило меня в отчаяние – иногда хотелось мне просто прыгнуть со скалы в долину, на которую набегала вечерняя тень. В один звездный холодный вечер я не выдержал и рассказал апостолу о своих подозрениях насчет змея, Иоанна и Прохора. Я был красноречив и жалок, я стоял пред ним на коленях и умолял простить.

И я вопрошал его:

— Может ли Господь допустить такое, чтобы между братьями, его самыми близкими и любимыми учениками, возникал раздор? Разве имеет смысл ваша вера, если любовь к ближнему так легко рвется взаимными непониманием и несогласием?

Нафанаил же сначала побледнел, выслушав меня. Потом улыбнулся через силу и тихо произнес:

— Дитя мое, мы всего лишь люди. И Учитель понимал, что мы всего лишь люди, — Нафанаил прикрыл глаза, — я думаю, он всегда догадывался, что один из нас отвернется от него, только не знал, кто, и не хотел знать… И он все равно прощал нас, и все равно он шел с нами, веря и надеясь в чистоту наших помыслов.

На мой удивленный взгляд, ибо тогда еще не понимал я смысла его странных слов, он сказал:

— Может быть, для того чтобы мы были честными и добрыми, нам необходимо, чтобы Он всегда шел с нами? Но, возможно, как только отходит он от нас, мы тут же становимся зверями – а если этого не происходит, значит, он все еще рядом.

— Он удалился на небеса! – вскричал я. – Его больше нет! Вы сами рассказывали об этом!

Нафанаил поморщился и посмотрел на мерцающие безмолвные звезды.

— Не скажу тебе наверняка, ушел ли он туда или нет, однако это не имеет значения, если ты хранишь память о нем и любовь к нему в своем сердце. Только так мы можем одолеть тернистый путь. Бывает, что мы теряем его по собственной глупости или страсти, но никогда он не теряет нас. Запомни это и пронеси через всю свою жизнь, данную тебе Господом…

— Но я не понимаю! Виновен ли я? Как жить мне дальше с моим страхом и подозрением? – спросил его я.

— Виноваты лишь мы, — сказал Нафанаил, — может, от гордыни, может, от старости, что пригибает нас к земле, а возможно, мы не так умны, как хотелось бы нашему Учителю. Но мы не только несем свет и истину, но также и смущаем умы, ибо какими бы праведниками мы не были, поведение наше не образец для подражания. Мне очень жаль, что ты стал свидетелем наших прений.

— Не беспокойся об этом, дитя, — он взлохматил мне волосы точно так же, как это делал Иоанн, — случилось лишь досадное совпадение, наполненное трагедией и горечью. Я уверен, что брат мой Боанергес не имеет отношения к произошедшему и раб его, весьма исполнительный человек, не замышлял против нас зла. Иди с миром и не тревожься понапрасну. Мы все в руках Господа, и лишь ему решать, когда наступит наш час.

В ту ночь я впервые спокойно спал…

После того, как здоровье его окрепло, Нафанаил пришел к Стахию и сказал:

— Нет мне указания, сидеть на месте: завет моего Учителя требует продолжить путь в одиночестве. Как можно дальше я должен уйти, сея семена веры и учения о благой вести. Иногда мы платим слишком высокую цену за будущий мир, но не этого ли мы просили тоже, когда Он умирал за нас, а мы оставили Его одного. Вижу я знак и волю Божью в происходящем: ныне идти мне одному по своей последней дороге.

Он подмигнул мне и сказал еще:

— Добрые люди бывают злыми, лишь пока не обретут в сердце Господа. Во всяком случае, так говорил Учитель, а я по-прежнему хочу ему верить.

После этого Нафанаил и несколько его учеников покинули Иераполь и, говорят, ушел он в далекую страну Албанию22, откуда вестей о нем больше никогда не было.

Филиппа мы похоронили на склоне одного из северных холмов, где никто бы не смог осквернить его последнее пристанище, и лишь несколько избранных знают это место. Ныне доходят до меня удивительные истории, которые повествуют о неведомых мне чудесах, связанные с пребыванием Филиппа в Иераполе в те годы. Рассказывается в историях этих, что с помощью молитвы и ангельского воинства умертвил Филипп богопротивного аспида, что распяли апостолов на кресте вниз головой, и при этом великое знамение произошло в городе, что треснули стены языческих храмов, что дева Мариамна превратилась в столб огненный, а жрецы с анфипатом сгорели в карающем пламени. Не верь этим неумным сочинителям, ибо не думают, что говорят, а некоторые больны головой натурально и выдают фантазии свои за действительное.

Иногда мне кажется, что не свет мы несем в этот мир, а лишь хаос, но потом я осознаю свое малодушие и рьяно молюсь Богу, чтобы дал мне сил и веры, в то, что дело наше истинное, и что усилия наши приведут к благоденствию народов и к миру между ними, и через это спасется человечество, может, еще при нашей с тобой жизни, но может и через сотню лет.

За сим завершаю свое письмо. Я знаю, ты не осерчаешь, друг мой, и не удивишься бредням старого епископа. Царство Божье все ближе, я боюсь и желаю этого. Предо мной прямо сейчас лежит превосходная копия Евангелия, автор которого Святой Иоанн. Но снова сомнения одолевают меня, и снова отчаяние и стыд рвутся наружу, как много десятков лет назад. И такими неискренними кажутся мне вдруг слова Нафанаила. Ибо я по-прежнему вижу, как брат идет на брата, а друг предает друга. В духоте нынешних ночей все больше мнится мне, что Нафанаил, сидя на камнях Иераполя и слушая мои стенания, понял прежде меня о предательстве своего бывшего спутника, друга и брата – Иоанна. И также как и я, он остался жить с червоточиной в своей вере, и лишь поэтому он дал мне наставления – указать мне путь, который сам уже не смог бы пройти. Наставления, в которых сам сомневался. Однако лишь те его слова помню я, и не опускаю руки, продолжая восхвалять молитвами и деяниями такого близкого и такого далекого нашего Всемилостливого Господа…

Видится мне, непростое испытание дал мне Всевышний, и без лукавства надеюсь я, что все деяния мои зачтутся мне, и там, на другой стороне, Святой Филипп узнает меня и подаст мне руку, чтобы лично проводить меня, по-прежнему глупого юнца, к Учителю, пребывающему в вечной Благодати.

14.01.2013


Примечания

в начало

1. Смирна (ныне Измир) город в Турции, в 1 в.н.э. город был столицей римской провинции Азия.

2. «Изложение изречений Господних» — пятитомный труд Папия Иерапольского, недошедший до нас, но упоминаемый, например, Евсевией Кесарийским.

3. Меандр (ныне Большой Мендерес) – река на западе Турции, впадает в Эгейское море, длина около 380 км.

4. Сабазий – фригийское божество, имевшее вид змея. Греками отождествлялся с Дионисом.

5. Ибо три свидетельствуют на небе: Отец, Слово и Святый Дух; и Сии три суть едино (1Ин.5:7).

6. Иоанна 8:55 «И вы не познали Его, а Я знаю Его; и если скажу, что не знаю Его, то буду подобный вам лжец. Но Я знаю Его и соблюдаю слово Его».

7. Остров Патмос, где Иоанн находился в ссылке.

8. Сыновья Грома, прозвище апостолов Иоанна и Иакова, данное им Иисусом Христом (Марк, 3:17)

9. Имеется в виду евангелист Лука. По библейскому преданию, он являлся апостолом от семидясяти.

10. Луций Домиций Агенобарб – имя императора Нерона при рождении.

11. Вифлеем.

12. Прозвище, данное Симону Иисусом Христом, переводимое с сирийского (халдейского) языка как «камень». (Мф.16:18). По-гречески это прозвище звучит как «Петр».

13. Евангелист Марк, апостол от семидесяти, ученик апостола Петра.

14. «Ибо если бы кто, придя, начал проповедовать другого Иисуса, которого мы не проповедовали» (2 Кор.11,4)

15. Святой Поликарп Смирнский (ок. 70 — 23 февраля 156) – ученик апостола Иоанна, епископ Смирны

16. Маркион (ок. 85 — 160) — христианский богослов, гностик. Поликарп был ярым противником учения Маркиона.

17. Агора – большая площадь на севере Иераполя, предназначавшаяся для торговли, собраний, гладиаторских боев, развлечений и т.д. Разрушена в 3-4 вв н.э.

18. «Ибо все боги народов — идолы, а Господь небеса сотворил.» (Псалтирь, Псалом 95:5)

19. Правитель города

20. Легаты – посланники Римского императора в провинциях Империи, занимался военными и судебными делами

21. Знаменитые травертиновые террасы в Иераполе (Памукалле).

22. Кавказская Албания – государство в восточном Закавказье, занимавшее часть территории нынешних Азербайджана, Грузии и Дагестана, существовало с 1 в.до н.э. по 9 в. н.э.

в начало

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.